*for English scroll down*
Вчера незапланированно попала на выставку Кенро Идзу про Помпеи (научник мой все посмеивался в электронной почте, что у него нет студентов, готовых поехать на Север Италии, чтобы увидеть Помпеи с другого ракурса). И надо отдать должное — я люблю Помпеи всей душой, стараюсь мотаться туда каждые 6-8 месяцев, потому что город благодаря раскопкам разрастается с каждым годом, а я каждый раз понимаю, что успела пропустить ещё какой-то дом или закоулок в нем. Не будь у нас ограниченного количества практических уроков в парке, так бы и сидела там среди камней и пыли, сама себе удивляясь.
И вот я ходила по гулкой одинокой галерее в Модене, с белыми стенами, гудящей вентиляцией, монохромными фото и резкими звуками принтера, идущими от ресепшена. Кенро Идзу же прошёл по всем главным локациям Помпеи, в каждой из них положил бетонную копию слепка то застывшей от пепла фигуры собаки, то ребёнка или взрослого, пытающегося сжаться в позе эмбриона в последние секунды, и чик! Вот оно, фото вневременья, такой увековеченной и легендарной смерти, с четкими линиями и всей этой японской эстетикой, в которой даже живой застывший цветок какой-то неживой и оттого трогательный. И в этой гулкости и окружающей меня пустоте мне как-то самой стало пусто.
Мне тоже так раньше казалось, как же страшно было, что любовь умрет на самом пике, что достижения схлопнутся и все станет никак, или я устану бороться с какой-нибудь ситуацией и сдамся, да чего там, когда мои панические атаки на какое-то время постучались в дверь 2 года назад, я, оказывается, дико боялась просто умереть. И все эти черно-белые фото, какие-то пустые в своей застывшей «симпатии», им тут и было место: в застывшем тумане в маленьком городе на Севере Италии, где и люди будто застывали на улицах, передвигаясь медленно и осторожно здороваясь в ответ.
Но Помпеи для меня не про смерть вовсе. Мне не становится ужасно на улицах города, мне не страшно заходить в эти темные и тесные дома пекарей, втиснутые между широкими дворами знати с мозаикой вместо пола. В этих глубоких амфитеатрах, улетающих в небо и при этом будто пытающихся спуститься к самому ядру земли, на этих огромных аренах, на протяжении веков считающихся самими большими, пока Колизей не построили по их подобию, жизни не меньше, чем на самых громких улицах Спакканаполи. Везувий, видный практически из каждого сада, перемешанный с приморским ветром, будто говорит о том, что жизнь и смерть неделимы, смерть — та же жизнь, глубокая и насыщенная, если ее не бояться, а жизнь — самая настоящая смерть, если пробовать в ней застыть даже на самом пике эйфории.
Во многих латиноамериканских культурах считается, что Смерть (именно ее фигура) решает не только вопросы об окончании века, но и помогает живым, помогает им найти более глубокий смысл, потому и мексиканский череп-Калака такой яркий. В южноитальянской культуре популярен миф о Матер Матуте — богине плодородия, а позже — и божестве утра. Она не только сменяла ночь и укачивала в своих руках младенцев, но и распоряжалась землёй, в том числе и тем, кто и что в неё пойдёт. От рождения до смерти, от беспроглядного мрака до полудня—все шло естественным циклом.
Потому и Помпеи для меня — не место могил, а место жизни. Для того, чтобы что-то родилось, должно что-то умереть. Хотели бы жители древнего города быть навеки заключёнными в этих слепках, растаскиваемых фотографом по главным локациям в знак сочувствия? Неизвестно. При этом жили они до последней секунды, закрывая голову руками и вжимаясь в объятия близких. Помпеи — это не вневременное Лимбо, это место, которое каким-то образом каждые полгода новыми кусочками произрастает из земли, рождаясь заново все больше и основательнее. Казармы, в которых жили гладиаторы, истоптаны туристами, публичный дом с откровенными рисунками на стенах и сейчас пользуется спросом (доказывая, что за много веков, в плане секса мы ничего особенного нового и не придумали), а летними ночами с театральных трибун доносятся хохот и аплодисменты. Круг замыкается и продолжает вращаться вокруг своей оси, постепенно превращаясь в спираль.
Потому я и не писала здесь три месяца. Видимо, чтобы родилось что-то новое, надо не бояться выдохнуть и дать отжившему своё умереть.
Yesterday, I went to the Kenro Izu exhibition about Pompeii which is a paradoxical thing to do - going to the Northern Italy to see the photos of the legendary place in the South (but well a girl can have her contradictions). To be fair - I love Pompeii with all my heart, I try to go there every 8 months or so, because thanks to the archeologists the city grows every year, and I understand that I yet again managed to miss another house or some small streets in it. I don’t know where this obsession comes from - the fact that they were repeating us the story of Pompeii over and over again in the elementary schools or that I managed to find some other deep meaning behind it for myself.
And so yesterday I walked through the echoing rooms of a lonely gallery in Modena, surrounded by monochrome photos on the white walls, by the sounds of the humming ventilation and sharp printer beeps coming from the reception. The Kenro Izu’s Requiem for Pompeii was about going through all the main locations of the city, putting there a concrete cast of a dog, a child, or an adult trying to squeeze into an embryo pose in the last seconds, and click! Here it is, a photo of timelessness, of such a perpetuated and legendary death, with clear lines, sharp shadows and all this Japanese aesthetics, in which even a live flower is somehow inanimate and therefore touching. And in this echo and emptiness surrounding me, it somehow felt as hollow to me as the surroundings._dow
The annotation said that the exhibition was all about sympathy for the inhabitants buried under the ashes of Vesuvius. It's funny how the attitude towards Pompeii often says a lot more about our own cultural background and about the person himself than some lengthy philosophical talks coming with a drink at the bar. Many come back from there in some kind of wild delight, and many - in some kind of wild horror, like "were we literally walking on the graves?". We are so afraid of death in our modern world, it seems to us that in an ideal situation, life should be at its colorful peak all the time, and if death does come, then this is an abrupt end and darkness after. And that is why Pompeii seems so scary to the many - it is a standing reminder of the lack of any guarantees, of everything ending at any possible moment, even now. “Why are we wasting our time walking here and reminding ourselves about this darkness at all!”
I used to think that the existential death is scary - not a physical one, but even emotional, - it is scary to think that some stages of love may die, that our ambitions may fade out or that our interest to the world may disappear. But going through the Ulysses Syndrome myself around 2 years ago, I understood that I actually was really afraid to die physically as well with no close people next to me. And all these black and white photos, somehow empty in their frozen “sympathy”, they were really at the right place: in a gallery in the middle of the freezing fog in a town, where people seemed to freeze in the streets, moving slower and greeting you in response at a whispering volume.
But Pompeii for me is not about death at all. I don’t feel terrible on the streets of the city, I’m not afraid to go into the cramped baker’s houses, squeezed between wide courtyards of the nobility with mosaics instead of floors. In these deep amphitheaters flying high into the sky and at the same time trying to descend to the very core of the earth, in these huge arenas, which for centuries have been considered the largest, until the Colosseum was built in their steps, - there is no less life in here than on the loudest streets of Spaccanapoli. Vesuvius, visible from almost every garden, mixed with the seaside wind, seems to wink at you about life and death being indivisible. Death is the same as life, deep and vital, if you are not afraid of it, and life is a real death if you hope to freeze it only at its’ peak moments.
In many Latin American cultures, it is believed that the figure of Death does not just deal with the end of one’s life but also helps the living people, helps them to find a deeper meaning. The myth of Mater Matuta, the goddess of fertility, and the deity of the morning, is popular in a Southern Italian culture. She does not only replace the night and rocks babies in her arms, but also takes care of the soil, including even the ones who will be put into it to rest. From the birth to the death, from endless darkness to noon — everything goes in a natural cycle.
Therefore, I see Pompeii not as a graveyard, but a quintessence of life. In order for something to be born, something must die. Would the inhabitants of this ancient city prefer to be forever imprisoned in these casts, dragged by the photographer to the main locations as a sign of sympathy? We don’t know. At the same time, they lived till the last second, covering their heads with their hands and clinging to the arms of the loved ones. Pompeii is not a timeless Limbo, it is a place that somehow grows out the new pieces from the earth every few months, being reborn more and more thoroughly. The barracks in which the gladiators lived are trampled by tourists, a brothel with dirty drawings on the walls is still the most popular building here (showing us that we didn’t become more inventive with sex after many centuries) and on summer nights you can hear the eruptions of laughter and applause from the theater stands. The circle closes and continues to rotate around its axis, changing into a spiral.
Why didn’t I write here for the whole three months? I guess for putting smth new out here I needed to let something die as well, be it the obsolete ideas or the way of living I’ve got used to.
No comments