*Чтобы прочитать текст на русском, проскролльте вниз*
I never thought that I grew up in a bad neighborhood. I scurried to the
kindergarten and school every day right past by the overturned merry-go-rounds
and slides that ended right into the puddle. I hung
out at those broken playgrounds as a kid and as a teen as well. By the entrance
to our house we had a bench constantly occupied by local grandmas. They knew
everything about everyone and would loudly tell each passerby what kind of moral
stamp had already been imposed on him. Some of those old ladies hid weird
tattoos on their arms and distilled moonshine straight in their own bathrooms
to sell it later to the neighbors. Local parents usually gathered in the arbor
in the middle of the yard and drank cheap beer in the evening while their kids
ran around. I always preferred to avoid that part of
the courtyard to escape the avalanche of violent swearing coming out of their
mouths.
I did think that this was normal. Ok, not normal as in terms of psychological comfort. But I knew that everyone back then lived like this: I walked around the neighborhood to the houses of my friends as well and the only difference would be in an extra set of swings or another elderly woman yelling curse words at us out of the window just becase she’d be too lazy to come downstairs. We knew all the dangerous zones: the local pervert exhibitionist was hanging out around the corner by the garages, the trail of used syringes was stretching under the balconies on the left, and if you believed local gossip you’d already know that one of the guys was shot in the yard at night because he was preventing our neighbor from sleeping. But my friends and I, of course, did not see this very moment with our own eyes. And if the kids do not see something, it may as well exist in another reality.
The atmosphere inside of the buldings was corresponding: the urine smell, the burnt elevator buttons and floors of the 1st level covered with leaflets, which were in the mailboxes just in the morning. Taught not to go into the elevator with strangers, I would often race up the stairs with my heart beating, being afraid that some random male neighbors who came out to have a smoke 2 levels higher would hear me. Our hall leading to five different apartments had a thin door, and to me it seemed like behind this door the very essence of safety existed. Even if at the end of our corridor lived either a raging alcoholic or a drug addict who was trying to burst into everyone's apartments when he got too high.
The very understanding of safety, although, was quite strange from my point of view. We all are afraid of the unknown. So to me as a kid it seemed that the first few floors, up to my level, were the safest, while the higher ones scared to even think about. Nonetheless, our building felt more secure in comparison with the other ones around. Then the local yard seemed the most arranged one even with all the weird people around. As I grew up, the radius of acceptable terrain expanded too: neighboring houses ceased to look so frightening, but still associated with something alien. I thought that the shaved-headed guys drinking cocktails from plastic bottles in our yard were by default more peaceful than the ones in my friend’s court.
And yet I can say that it did not influence my childhood as much. I read
books, hung out with my classmates, went to the school clubs and to my tutor. Just that all of this was happening against
the certain backdrop. And I have never had a feeling that this backdrop was
wrong in any way. I was sure that all of my friends lived in the same reality. We
exchanged stories about random attacks on people on their way from a bus stop, about
perverts wandering around the district, and about apartments burning down while
some drunk neighbor would fall asleep with a cigarette in his mouth. We all
grew up in the 90s and so it still seems to me that we all grew in the same
context. My friends at Moscow State University from provincial cities (and in
Russia everything non-Moscow is a province) described the same situations. That
is why every time a new Russian hip-hop star would ramble about their hard
childhood of growing up in the area full of drug addicts, pick-pocketers and
alcoholics, I sneered:
what is unique about such an experience if the whole country lived like this
back then?
When the booming 00s arrived with the growing oil prices and economy going crazy with euphoria for a few years, everything got better. The first 5 levels of our building got repainted into a gentle lilac color, the neighbors started smiling to each other on the elevator. The scattered leaflets disappeared as a special trashcan was put by the mailboxes. The yard had the new swings and slides. No more burnt buttons and urine smell: instead, a mirror in the elevator and new solid doors in the hallways. Life was getting back into shape. The litmus paper was absolutely clean.
With me moving out for university and falling into traveling afterwards, the picture stayed the same in my head: the building full of light, not perfect, but at least safe and calm. The main thing that I yet brought from my childhood straight into the adult future, regardless of the number of books read or the city I lived in: a fake-confident stride at the late evening while I am trying to get to my house and the ability to yell out a savory dirtiest construction ever while someone banged on my door at night by mistake.
Surely, it helped me adapt faster in other countries as well. However, I never tried to judge any notorious areas of Athens or Naples as I never grew up there and thus I do not have any right for stating anything. But I was always amazed how on the "unfavorable" streets here neighbors know each other by name and keep their doors wide open throughout the day.
I came back to my city several times during the last two years. I had a
period of 6-month "exile" as my friend called it jokingly. I wanted
to settle in my hometown for a while after Crete and to take a break. My mother
unobtrusively offered to do this in the central area, and yet I scampered to
our old apartments every evening, stating that I want to stay closer to the
realness as it is. In a courtyard, which looked colorful and new 8 years ago, streetlights did not work anymore; the playground was broken, leaving only
the stakes stuck in the ground and a gray dirty slide, which used to look like
a pink happy elephant before. The door to the building was no longer closed,
constantly propped up it with a broken piece of brick, and my neighbors
hurried to the apartments trying not to make any eye contact in response to my
"hello." In January during our standard frosts period, the whole yard
was dug up by a local administration in an attempt to reach for a broken water
pipe. Frozen black earth laid mixed with snow for 1.5 months. At the end of
winter, the pit filled back with soil, and the uprooted asphalt was dragged to
the side. "Waiting until spring to fix it" - I thought, putting on my
rain boots even for 3 months straight in order to get across the courtyard
without getting stuck in the mud up to my ankle.
My foreign friends always joke that I grew up in a ghetto, when they see pictures of my building. "Oh, come on, this is like Scampia where they shot Gomorra series!" – the Neapolitans say. I always shrug to this, because I do not notice anything unusual.
I got to visit my district about a week ago when I came to Russia. The mirror
in the elevator has long been removed. Advertising leaflets were once again
covering both the floor and the trashcan, which stood in the corner. A rat sneaked
down the stairs from behind the trashcan. The staircases were painted in a new light gray color, but with
such a thick layer that the gums and cigarette butts stuck on the walls forever.
The door to our hallway stood wide open with a lock been cut out. And in the
end of that hallway stood one of the new tenants who went out for a smoke in
his boxers and a black sports jacket. Our old neighbor showed us a lock from a
common door. He said that someone tried to break it in an attempt to get inside
of the corridor as the burglaries became more common in the building lately.
A few days later, I was hurrying somewhere and ordered an Uber. One of the local aforesaid old ladies sat on the bench next to the building by herself and two guys of my age were smoking across from the entrance. I did not see the same amount of foreign branded cars parked in the yard, but the nearest Soviet-styled automobile stood with its’ doors opened and some thug music blaring out of the speakers. I accidentally made an eye contact with one of the guys and could not understand why he contemptuously squinted back at me. That is when I saw myself from aside: a girl in a pastel-blue coat getting inside of a taxi in the middle of a half-ruined yard. I got inside the Uber and thought that not so much has changed in 20 years: the world outside of our building was foreign, the neighboring streets seemed full of enemies, the closest cities alienated and the other countries were probably somewhat hostile and aggressive if you believed the news. Only now I was that stranger, a potential enemy, and the guys in front of my house noted it at once. The taxi slowly drove away from the house, jumping up on each bump and rut left from that winter, and the litmus paper in my pocket was bright red.
Мне никогда не казалось, что я
выросла в плохом районе. Мимо выкорчеванных каруселей и стандартной детской
горки, которая заканчивалась прямо в луже, я спокойно ходила в детсад и в
школу, там же играла с друзьями и в подростковом возрасте обсуждала одноклассников.
У нашего подъезда, как и везде, сидела вереница бабулек, громко сообщая каждому
проходящему о том, какой моральный штамп на него уже наложили. Некоторые из
этой «полиции нравственности» были с татуированными руками, и торговали
самогоном, который втихую гнали у себя в ванной. В беседке посреди двора обычно
собирались местные родители и по вечерам пили пиво, приглядывая за детьми. Я
никогда не любила ходить с той стороны, потому что от потоков брани я
автоматически втягивала голову в плечи, боясь, что ругань будет направлена на
меня.
Я всегда считала, что это
нормально. То есть, мне не казалось, что это абсолютно нормально с точки зрения
психологического комфорта. Но я знала, что все так живут: я так же гуляла со
своими друзьями в их дворах, и разница была лишь в лишних облупленных качелях
или тех же бабках, которые предпочитали накричать на кого-то из окна, так как
выйти и сесть на скамейку они, видимо, уже не могли. Мы знали все
неблагоприятные зоны: за углом у гаражей тусовался местный эксгибиционист, под
балконами слева постоянно валялись использованные шприцы, а на скамейке
напротив входа в наш подъезд ночью застрелили какого-то парня, мешавшего спать сыну
начальника милиции с первого этажа. Это обсуждали всем двором на протяжении
недели. Но мы с друзьями этого, конечно, не видели. А раз не видели, то и в
нашей реальности это был просто звук.
Атмосфера в подъездах была соответствующая:
запах мочи, выжженные кнопки в лифте и пол, устланный листовками и прочим
бумажным спамом, который еще утром лежал в почтовых ящиках. Наученная не
заходить в лифт с незнакомыми людьми, я часто с колотящимся сердцем бежала
вверх по лестнице, надеясь, что мужчины с низкими голосами, курящие этажами
выше, меня не услышат. Наш коридор (или в простонародье «тамбур») был отгорожен
тоненькой дверью, и мне казалось, что за этой дверью и есть та самая
концентрация безопасности. Даже если в конце коридора жил то наркоман,
ломившийся ко всем в квартиры, то буйный алкоголик.
Само понимание безопасности,
конечно, было довольно странным: мы же боимся неизвестного. Сначала казалось,
что первые несколько этажей, вплоть до моего, самые мирные, а подниматься выше
уже страшнее. Тем не менее, по сравнению с другими подъездами наш хотя бы
вселял в меня уверенность. Потом и местный двор казался самым устроенным. По
мере того, как я росла, расширялся и радиус приемлемой местности: соседние дома
переставали выглядеть такими пугающими, но все равно ассоциировались с чем-то
чужим. Я думала, что бритые ребята через два двора от нас, попивающие коктейли
из пластиковых бутылок, наверняка были агрессивнее тех, что сидели напротив
моего подъезда.
Причем, согласитесь, это никак
нельзя связать с тем, какое у меня было детство. Я читала книги, дружила с
одноклассницами, ходила в кружки и к репетитору (мама говорила «скажешь потом
спасибо», и говорю – спасибо, мама!). Просто все это происходило на фоне
определенных декораций. И у меня никогда не было ощущения, что эти декорации - неправильные.
Я была уверена, что все мои друзья и одноклассники жили в таких же реалиях. Они
периодически рассказывали про нападения на их соседей по дороге с остановок,
маньяков, блуждающих по районам, и сгоравших квартирах, когда внутри засыпал
какой-нибудь местный пьянчуга. Мы все росли в 90-е гг. и потому мне до сих пор
кажется, что росли мы все в одинаковом контексте. Мои друзья в МГУ из
Смоленска, Ульяновска, Саратова и Набережных Челнов пересказывали те же байки.
И потому каждый раз, когда очередная звезда российского хип-хопа говорила о
своем прошлом в неблагоприятном районе, где отнимали у кого-то мобилы и
находили шприцы в подъезде, я фыркала, потому что не понимала, что оригинального
в этом, если мы все существовали в таких условиях?
Когда пришли сытые нулевые, все
наладилось. Первые 5 этажей подъезда выкрасили в нежно-сиреневый цвет, а соседи
стали чаще улыбаться в лифте. Пропали раскиданные листовки, зато появилась урна
на первом этаже. Во дворе поставили новые качели и детские домики. Никаких жженных
кнопок и запаха мочи: вместо этого – зеркало в лифте и новые добротные двери в
общих коридорах. Жизнь потихоньку устраивалась. Лакмусовая бумажка была
абсолютно чистой.
Когда начались университетские
разъезды и путешествия, в моей голове все так и осталось на позитивном растущем
уровне. Основное, что я вынесла из своего детства во взрослое будущее, в
независимости от количества прочитанных книг и города обитания – уверенную
походку вечером до дома по темной улице и умение выстроить смачную матерную
конструкцию, если кто-то по ошибке настойчиво начинал ломиться в мою квартиру.
Несомненно, это помогало
адаптироваться мне и в других странах. Я не берусь судить о плохих районах Афин
или Неаполя, потому что не в моих правах судить места, где я не росла. Но меня
всегда поражало, что на «неблагоприятных» улицах здесь соседи знают друг друга
по именам, а их дети свободно играют в мяч на дороге напротив открытых дверей в
квартиры.
В свой город я возвращалась
несколько раз за последние два года. У меня был период 6-месячной «ссылки», как
ее в шутку назвала моя учительница литературы, а ныне и хороший друг. Я хотела
осесть в нем на некоторое время и взять перерыв. Мама ненавязчиво
предлагала делать это в центральном районе, а я упрямо продиралась к нашей
старой квартире в панельной многоэтажке. В когда-то облагороженном дворе уже давно
не работали фонари, детские домики разломали, оставив от них лишь вкопанные в
землю столбики, горка в виде розового слона осела и посерела. Дверь в подъезд
перестали закрывать, постоянно подпирая ее обломком кирпича, а соседи прятали
глаза и торопились в квартиры в ответ на мое «здравствуйте». В стандартные
январские морозы двор раскопали в попытках добраться до сломанного водопровода.
Мерзлый чернозем так и лежал вперемешку со снегом на протяжении 1,5 месяцев. В
конце зимы яму снова завалили землей, а выкорчеванный асфальт оттащили в
сторону. «Ждут до весны» - подумала я, натягивая на себя резиновые сапоги третий
месяц подряд, чтобы просто перебраться через двор без застревания в грязи по
щиколотку.
Мои друзья в Неаполе постоянно
шутят, что я росла в гетто, когда смотрят на фото моего подъезда. «Да это
чистая Скампия, где снимают фильмы про мафию!» - смеются они. Я отмахиваюсь от
них, потому что по мне, ничего особенного в этом нет. Подумаешь, неустроенный
двор, просто выглядит не очень красиво.
Буквально неделю назад я
приезжала в свой район. Зеркало в лифте давно сняли. Рекламные листовки лежали
на полу и в урне, стоявшей в углу. Из-за урны вниз по лестнице юркнула крыса.
Подъезд был выкрашен в новый светло-серый свет, да таким толстым слоем, что в
краске несколько месяцев назад застряли жвачки и окурки, оставшись там
навсегда. Дверь в нашем коридоре была открыта нараспашку, а в самом его конце
стоял новый квартирант, который вышел покурить в трусах и черной дутой куртке,
да так и замер в возмущении. Знакомый сосед показал нам общий сломанный замок,
который, по его словам, пытались вскрыть. Кражи, как он сказал, в квартирах
участились, причем крали даже по мелочи. Мы пообщались и разошлись по своим домам.
Через несколько дней я спускалась
вниз, чтобы сесть в такси. На скамейке сидела одна из знакомых мне бабушек, а
напротив подъезда курили два парня моего возраста. Повсеместно припаркованные 2
года назад иномарки пропали, зато из ближайшей девятки с открытыми дверьми
вопило радио «Шансон». Я невольно встретилась взглядом с одним из парней. Не
могла понять, почему он так презрительно щурится, и только потом посмотрела на
себя со стороны: в чистом светло-голубом пальто, вызвавшую такси за 150 рублей.
Я села в Убер и подумала, что за много лет не так-то много и изменилось: мир за
пределами двора и правда был чужим, соседние районы были более враждебными,
города – опасными, а страны – даже желающими нас истребить. Только теперь я
была потенциальным неприятелем, и ребята напротив моего подъезда это отметили
сразу. Такси медленно отъехало от дома, с грохотом проваливаясь в рытвины, так
и не засыпанные за это время, а лакмусовая бумажка у меня в кармане заливалась
ярко-красным цветом.
yes, that's a 15-year-old me
No comments