the art of cazzimma

*for English scroll down*

Для многих не секрет, что неаполитанцы говорят на своем особом диалекте, который лишь отдает чем-то итальянским, а на деле больше напоминает помесь греческого с македонским и каталонским. Согласные идут одна за другой, шурша шипящими звуками и подпевая тягучими гласными.

Мне, только переехавшей сюда 2 года назад со своим достаточно средненьким итальянским, пришлось на ходу учить еще и неаполитанский. Когда ты живешь в районе, который так любят обсасывать в масс-медиа как неблагоприятный и где итальянский считается уделом возомнивших о себе невесть что университетских профессоров, тебе ничего другого не остается. За интеллигентный официальный язык тебе завышают цену в каждой лавке, но стоит назвать продавщицу «сеструхой» или «сокровищем»  – ты сразу сойдешь за свою.

Mirror, mirror on the wall (c)

*For English please scroll down*

Герой пиранделловского «Кто-то, никто, сто тысяч» все переживал – человек не может увидеть себя таким, какой он есть. Не разумным, импульсивным или хорошим, а большеухим, длинноногим или низким. Он проводил часы перед зеркалом, все изнывая от тревоги, и не зная куда себя деть: как только он фокусировал взгляд на бровях – они становились гуще, смотрел на щеки – и автоматически их втягивал. Жена, которая накануне сказала ему «какой у тебя нос!», что она имела ввиду? Страшный, широкий, с большими ноздрями? Или, наоборот, изящный? Видела ли она его объективно или через призму своего восприятия?

Недавно я прочитала книгу Олтман “Gross Anatomy” (обзор и ссылка на электронную версию на моем канале в ТГ), где она рассказывала про «зеркальное лицо» - привычку подгонять свои черты под общепринятые стандарты красоты, как только мы видим свое отражение или делаем селфи. «Вы изображаете карикатуру на женственность… Надуваете губы, делаете щеки впалыми, скулы острее, морщины незаметнее. Это не намеренно. Культура вписывает себя в наши тела» - говорит профессор Дэвис, интервьюируемая автором. Каждой эпохе – свой дакфейс: в 1920-х гг. женщины учились томно подносить сигарету к губам, а мужчины – многозначительно хмурить брови.

Fear as the main teaching tool in Post-Soviet schools

*for English scroll down*

На прошлой неделе рассказывала друзьям, чему нас учили на классном часу в стандартной постсоветской школе, и сама смеялась: если будешь есть слишком много семечек – придется удалять аппендикс. Испуганные дети повторяли это друг другу как мантру из года в год, а самые рисковые играли со своей жизнью и демонстративно отплевывались шелухой во время продленки.

Отсмеявшись, я стала вспоминать, что нам так усиленно транслировали в 90-е в детском саду, начальной и средней школах, когда все вокруг еще были более-менее впечатлительные. Не таблицы умножения и вдалбливание того, какой ангел Наташа Ростова, а неожиданные «приступы мудрости», растягивающиеся до сорока минут во время классного часа и экспресс-выпуска моральных поучений, ради которых можно было и урок отменить.

Not your everyday kind of Milkman

*for English scroll down*

У нас пасхальные метания закончены, и я с новой книгой наперевес. На самом деле, хотела рассказать о ней уже около двух месяцев. Как и обещала, сразу прочитала последнего Пулитцера (предпоследний пост в ТГ) и Букера.

Букеровскую премию 2018-го выиграла Анна Бернс со своим «Молочником». Читала я книгу, естественно, на английском, но знаю, что Эксмо ее уже перевел, а значит, скоро она будет и на родном русском языке. Ссылка на роман в оригинале на моем канале в Телеграме.

An April ode to Notre-Dame - what it was about for the humanity

*for English scroll down*

Написала этот текст в вечер пожара в Соборе. Оставлю для себя на будущее.

Я замерла с телефоном в руках на полпути к комнате. Шпиль ещё жив, закольцованное видео в Инстаграме крутится по 5 разу. В наше время очень легко узнать новости, ещё легче их распространить. Интернет сломал все границы—сразу пишешь своим парижским друзьям, всех вас мотает туда-сюда по разным концам света в едином приступе сопереживания. Есть что-то архаичное в огне, от бессилия сжимает горло—кажется, что уже ничего не сделать.

На следующий день я просматриваю записи по европейскому праву для наследия ЮНЕСКО (экзамены дышат в спину) и параллельно прокручиваю медленно подгружающиеся комментарии в Фейсбуке. Набор реакций от «да как могли допустить возгорание» и «ну и что, что спасли основную часть, тоже мне, пожар-то был» до «это дикое чудо, что столько уцелело». На наш российский взгляд, такой профессионализм парижских пожарных—это действительно чудо. Заранее иметь четко выработанный план, понимать конструкцию и архитектуру объекта, знать, что если ты зальёшь крышу водой—ты потушишь огонь, но восстанавливать в итоге будет практически нечего. Я вернула внимание к учебнику и буквально через 3 страницы наткнулась на сноску к закону, который говорит о том, что пошаговые действия по спасению объекта ЮНЕСКО в случае ЧС должны быть заранее отрепетированы местными службами. Повторение—мать учения.